Алексей Кручёных. Стихотворения. 1921–1952 - Алексей Елисеевич Крученых
перепевы без концов…
Рёбра стыли,
брови в мыле.
Глаза смешны-ы-е.
Всё унылей и
уны-ы-лей
ивуумыынь.
3/I 1926
7. «В утренней станции…»
В утренней станции
тишком
влезли
три
Тришкина —
расстрелянный,
умéрший
и живой,
контрабанды
кулёчек
волочком.
Контролёр
среди ночи
вскок! —
продирает
левый
глаз,
зайцекуцый
мешок
за сапог —
пик,
пок,
пак.
8. «Под вечер…»
Под вечер,
под ласковую
лампы тень —
быть тебе моим подручником,
негритянская Кикимора,
курчавый чёрт
Сергей.
А вокруг
голодной щучкою
щуплый вьётся
шахматист
плюшкинист —
где б слизнуть
поцелуйчика
извилистый
кусочек.
До утра
корёжится
с Серёжей пополам —
в горле опиум,
а на сердце – камфора!
9. «Придушенный делами…»
Придушенный делами
повешеньем пренебрегу
Я не поддамся
хитрости и воровству —
слово-покойничком
с Воронской образиной
Пусть трепыхнусь в Сибирь —
там и подавно
будут зрчайшие стихи
где каждая строка
быстрее фильма
словá —
в глаз
гвоздь
Лучше не смотреться
Лучше не знать такого бунта
Вот они, мои озóрн ицы[3]
Сто сорок пять метров в секунду
10. «Пусть беспутница…»
Пусть беспутница,
Но улыбка – детская,
Но когда ей похмельно спится,
Меня стихами
по голове
трескает!
11. «Улыбка блуждает…»
Улыбка блуждает
по Москве
беспризорная,
видится ночь кислотная
в окурках —
я же в снега пойду
погружаться
весёлый, как турок,
упрямый и резвый, как детская чурка.
Зажги из слов костры
плясать среди трепотни.
12. «Бледные лица…»
бледные лица
кобур жёлт
марафет милиция
под сердцем бережёт
растворяется в ноздре
порошок
иголочкой через френч —
хорошо
13. «В окружении чёрных теней, преступноватый…»
В окружении
чёрных теней,
преступноватый,
глаза,
как мыши,
шмыгают
вокруг.
Клюёт в похабные картинки
тупою кочкой носа,
соблазняя египтянку,
ту, что сфинксом беззащитным улыбается
на трамвайной остановке
и на костре.
А псих юлит
подложными кредитами,
глаза – мышьи,
тени – пепел,
нос крючком,
а подруга —
белый пепел,
сфинкс, пропевший
над костром.
14. Танец мертвечины
Мокстроты
Сегодня у мёртвых
весёлый бал.
В молчальных подземельях
свечи зажгли,
надели венчальные платья
(чуть потеплее холодной земли),
кружатся в холодных объятьях:
– Эй, музыкант, что ж ты не весел?
Эй, разогрей вальса огнём.
И музыкант ищет самых
беснующих песен,
и музыканта поят вином.
– Ой, ля-ля! – зубами цокнули,
мертвецы пустились в пляс,
в залах с замурованными окнами
муравой обведён каждый глаз.
Пыль из-под туфель куревом вьётся,
Скрипят, скрипят в объятьях позвонки.
Пляшут девушкины[4] мощи,
цепляясь жениховской руки.
Её причёски тёмной
цветы и фата,
и в ней завьётся томная
облезлая мечта.
Но исплясавшись до изнеможенья
и выдавив десятый пот,
все чувствуют: волненье
их крови не берёт,
бессильны все кокстротты
и вальсы, и пинки,
и хоть нарядны гроты,
ужасен хруст руки,
любовные томленья
отрыжкою летят,
и резь и боль в колене
и тысяча котят.
Они бы жизнь отдáли
за час былой весны,
но меркнут, меркнут дали,
кругом упор глухой стены.
И сдавливает плечи
сырой землистый куб,
и вместо нежной речи
укол цианистовых губ,
её причастие смешное —
разлезшийся мокстрот!
И вместо платья[5] кружевного
облезлый кошкин хвост.
15. «Неповторная…»
Неповторная —
стала тусклой гнидою,
и сквозь рёбрышки —
пески сыпью видимы.
Бёдра тощие
сплюснуты автобусом,
писком кошачьим
твои финиш-опусы —
тс-с-сс.
16. «Мудрый бром!..»
Мудрый бром! —
пьян наоборот —
учиняет погром,
проникая в рот.
Краски вдрызг!
Лает Парис
и плачет возлюбленный Адонис.
Заодно с молоком
тесный холодок,
лучше всех сыров
и острот
хитрый бром,
подковырный
зуболом —
гром,
гром, гром!
17. Кажись, эпиграмма
Уже 5 лет
Новый Леф
прин-ци-пи-аль-но
зазывает
в свою лавочку.
А в лавочке —
ярлыки
да
одни наволочки.
Товару нет.
Пророчествуя,
вопят про Родченко.
Точка.
18. «Познанье мира кончилось…»
«Познанье мира кончилось», —
сказал Чужак,
а в частности —
непознаваемо
полезли из мушиных[6] трещин
Есенин,
справа —
луна через окошко.
Черёмуховым запахом подыкивая,
четыреста маститых
спорят
о всяческой
цветочной пыли…
Познанье мира кончилось
и начинается балдёж.
19. Смерч
Ревёт бескрайний океан,
обжора,
проглотивший
мяхкую миногу
«Титаника» и Атлантиду.
Насыщен солью рот,
и фыркает сердито
